Профосмотры для организаций, медосмотр, медкнижка, медкомиссия, психиатрическое освидетельствование, медицинские справки, тест ПЦР. Медицинский центр в Москве (м.Павелецкая). Быстро, удобно, недорого. Официально, лицензия.

Медицинский центрОтдыхБарнард К. Нежелательные элементы…

Барнард К. Нежелательные элементы

Отдых

Барнард К. Нежелательные элементы

ОтдыхМосква

Здесь представлен фрагмент.


1974.

Не могу молчать. Интервью К.Барнарда парижскому журналу "Пуэн"

- Профессор Барнард, почему вы назвали роман именно так - "Нежелательные элементы"?

- Потому что самим названием я хотел привлечь внимание к тому, что считаю в романе самым важным, - к существованию в нашей стране групп людей, которые в сяду различных причин стали действительно нежелательными. Общество относится к ним так, будто их вовсе не существует. Никто не рискует даже обращать внимание на их нужды и страдания… Это хорошо знакомо мне и как врачу и как южноафриканцу. Я не могу молчать и поэтому выступил против дискриминации.

- Вы, вероятно, имеете в виду расовую дискриминацию в Южно-Африканской Республике?

- Да, но и не только ее. Гораздо больше людей, чем вы думаете, становятся "нежелательными элементами". В семье, где они родились, в обществе, в котором живут, не говоря уже о больших расовых группах, страдающих от известной вам дискриминации. Все они персонажи моего романа. Ответственность за это, я считаю, целиком несет общество.

- Мысль настолько схожая с рассуждениями центрального персонажа вашего романа, что позвольте спросить: не вы ли и есть доктор Деон ван дер Риет? Он молод, талантлив, да это же ваш портрет! Таким вы себя видите?

- Возможно, у нас есть кое-что общее, однако ван дер Риет не моя копия. Если он и походит на меня, так в том смысле, что думает о жизни, как и я.

- Что же думаете о жизни вы?

- Будем лучше говорить о жизни доктора ван дер Риета. Многие читатели спрашивают меня, почему в конце романа этот человек, питавший столь смелые надежды я отправившийся, как во сне, в погоню за самим собой, в итоге вернулся в клинику к своим больным. Безусловно, потому, что он понял: единственное счастье врача - лечить людей.

- Но не становится ли и ван дер Риет "нежелательным элементом"?

- Похоже на то. Видите ли, в жизни, возможно, никогда не следует переходить определенную черту, если не хочешь быть нежелательным.

- О ком вы говорите, о свое или своем герое?

- В определенной мере, думаю, это касается и меня. В некоторых ситуациях.

- В каких ситуациях? Вы рассуждаете сейчас как врач или как человек определенных политических взглядов?

- Я имею в виду все аспекты моей общественной жизни - в сфере медицины, в сфере политики, даже в сфере чисто дружеских отношений, по крайней мере, тех, которые у меня были, пока я не стал "нежелательным элементом".

- Вы хотите сказать, что, занявшись политикой, восстановили против себя многих на родине?

- Прежде всего хочу подчеркнуть: я никогда не "занимался политикой", я выражал свои взгляды, на что имею полное право гражданина. Но именно этого мне и не простили. Надо понять и ситуацию в данном случае. Сделав 1-ю в мире операцию по пересадке сердца человеку - простите меня за хвастовство, но ведь это факт, - я неожиданно вывел ЮАР на 1-е место в мире в области хирургии сердца. В несколько дней меня превратили в национального героя, в маленького национального героя… А потом вдруг выяснилось, что "герой" не во всем соответствует тому, каким его хотели бы видеть - соглашающимся со всеми и во всем…

- Но вернемся к расовой дискриминации в вашей стране. Расскажите о проявлениях апартеида в медицинской среде.

- Это возмутительная вещь, хотя в больницах и нет всеобъемлющей дискриминации, а лишь мелкие дискриминационные факты и явления, но тем более невыносимые для врача. Например, чернокожий студент-медик не имеет права присутствовать на приеме, если больной белый! Еще абсурднее: чернокожий студент не должен присутствовать при вскрытии трупа белого! По правилам при вскрытии трупа белого человека чернокожие студенты должны покинуть анатомический театр. Подобная сцена описана в моем романе. Конечно, это может показаться мелочью по сравнению с тем, что происходит в других жизненных ситуациях, но и это невыносимо. Мы в своей среде называем это "мелочным апартеидом", выступаем против него открыто. Должен сказать, что в последнее время многое меняется к лучшему. Многое изменилось и в моей клинике, особенно после выхода романа.

- В романе вы описали и более серьезные проявления апартеида, например запрет черному хирургу оперировать белого или тот случай, когда боялись поместить черного ребенка в реанимационную палату, потому что там уже находился белый.

- Да, я описал реальные события, которые в свое время пережил сам, но такое уже не может произойти теперь, по крайней мере в моей клинике. С другой стороны, такое вообще случается редко, так как мы живем по законам апартеида, т.е. "раздельного развития". Чернокожие врачи работают и ведут исследования в больницах "для черных", белые врачи - в больницах "для белых". Представьте себе, даже когда чернокожий врач приглашается на работу в мою клинику, он имеет право лечить только цветных в специальном отделении для "небелых"! И это еще не все: ему платят за ту же работу, меньше, чем нам!

- Как же вы объясняете эту терпимость врачей к столь нетерпимым вещам?

- Я думаю, что в этом смысле врачи нисколько не отличаются от других белых южноафриканцев. Апартеид их раздражает, но они заглушают в себе протест, о расизме стараются не думать, не говорить…

- А сами вы думали когда-нибудь так же?

- Сознаюсь, думал. В романе ван дер Риет, еще студент, не может подавить гнев при виде африканца, свободно общающегося с белой девушкой. Такое бывало и со мной. Понимаете, неимоверно трудно для молодого человека, выросшего и воспитанного в определенной среде, вдруг осознать, что те изменения в обществе, к которым он стремится, необходимо прежде всего начать с коренных изменений в самом себе. Я сравнительно легко преодолел такой этап, но мне очень помог пример отца. И все равно это было не просто. Возьмите, например, США, там сегодня можно встретить множество людей с чрезвычайно благими намерениями, но в разговоре они нет-нет да я вставят "грязный иудей" или "грязный нигер". Это уже стало рефлексом, от которого трудно избавиться…

- Доктор ван дер Риет, не приемля апартеид, все же постоянно колеблется и сомневается в своем протесте. Не испытываете ли и вы сожалений?

- Я ни о чем не сожалею, иначе не был бы ученым. И я ничего не боюсь. Но я считаю, что проблема апартеида - это проблема сознания. Перелом долог и труден, однако он уже совершается…

Пролог. Теперь

Конечно, иные случаи, о которых рассказывается в этом романе, связаны с жизненной практикой авторов. Однако герои повествования и ситуации, как они складываются в различных эпизодах, вымышлены и не относятся к кому-либо из реально существующих лиц или имевших место событий.

Лифтом он никогда не пользовался. По старой привычке, приобретенной еще в студенческие годы, он поднимался по лестнице. Лифты в клинике еле ползали, и для него всегда было сущим мучением ждать, пока придет лифт, чтобы потом в переполненной кабине подниматься или спускаться. Войдя в широкие, окованные медью двери, он чувствовал, как привратник за стеклянной перегородкой пялит на него глаза, пока он широким шагом идет через вестибюль к лестнице и затем исчезает, мелькнув на площадке 2-го этажа.

Сегодня, однако, привратник увидел, как высокий, стройный блондин с худощавым лицом прошел через вестибюль, мимо лифтов, где стояли в ожидании несколько человек, и, свернув в коридор 1-го этажа, быстро зашагал по нему.

В коридоре в нос ему ударил знакомый запах - смесь антисептики, мастики для полов, болезни и человеческого страха. Сиделка, спешившая ему навстречу, узнала блондина и, когда они поравнялись, прижалась к стене, уступая ему дорогу. Он рассеянно улыбнулся и пошел дальше, ноги сами несли его, он знал здесь каждый поворот, каждую дверь и мог бы пройти этим лабиринтом с завязанными глазами в любое время дня и ночи.

Остановившись у тяжелых раздвижных дверей, окрашенных безрадостно, под темный орех, он с силой толкнул створку, и она подалась, прогрохотав на металлических роликах. Другой запах. Тошнотворно сладкий, сладковато-гнилостный. Никакими антисептиками не вытравишь его, этот ни на что не похожий дух тлена.

Однако же зал, где так стойко держался запах смерти, выглядел после мрачных коридоров даже весело: белый кафель, яркое освещение. Африканец с покатыми плечами борца в одиночестве работал у стола, разбирая сваленные как попало на мраморную доску стола человеческие внутренности. Он поднял взгляд на вошедшего и опустил руку с ланцетом.

Белый посмотрел на часы, раздраженно вздернув рукав пиджака.

- Дбр… тро… А доктора Иннеса что, еще нет?

На широком лице африканца не отразилось ничего. Лишь укор прозвучал в тоне, каким он произнес:

- Доброе утро, профессор ван дер Риет.

- Доброе утро, Уильям, - торопливо поправил себя белый.

- Доктор Иннес звонил, профессор. Он сказал, что задерживается на утренней конференции и будет не раньше 12:30.

Деон ван дер Риет снова посмотрел на часы. Ждать еще 20 минут. Как ни считай, потерянное время, потому что возвращаться в операционную бессмысленно, да ж вообще за 20 минут ничего не сделаешь.

- Он обещал мне аутопсию ребенка. Памела Дэли. Вы произвели вскрытие?

- Нет, профессор.

Африканец показал подбородком на соседний стол. Шагнув к столу, Деон увидел известково-белое лицо ребенка с разбросанными на лбу прядками волос.

Глаза закрыты. Будто спит…

Простыня была развязана на груди. Готовили для вскрытия. Он смотрел на рубец позавчерашнего разреза и аккуратную дорожку стежков, такую черную на известково-белой коже.

Почему, почему эта девочка вдруг умерла? Ведь 1-е 24 часа после операции ничего такого не предвещали. А затем… конец. Он снова и снова убеждал себя, что это кардиолог ошибся, не распознал высокое давление в легочной артерии…

Он перевел взгляд на лицо ребенка. Спит? Нет. В этой неподвижности не было ничего от жизни. Кто-то рассказывал (возможно, он это где-то вычитал, сейчас не мог вспомнить) об 1 знаменитом скульпторе, получившем заказ на скульптурный портрет папы римского. Работа продвигалась медленно, и сеанс за сеансом художник постигал каждую черточку, каждый штрих липа своей именитой модели. Когда изваяние было готово, сходство оказалось разительным, полным. После смерти папы скульптору заказали посмертную маску. И он пришел в отчаяние, увидев, как мало общего между мраморными чертами, воссозданными им, и маской, снятой с лица покойного. Потом он понял: все правильно, просто 1-й раз он уловил и выявил многогранность души, дыхание жизни, во 2-й же - запечатлел линии плоти.

Может быть, подумал Деон, так же и здесь? Дыхание жизни… Оно уходит, и мы не узнаем знакомые черты.

Он снова посмотрел на часы и резко повернулся к двери, щелкнув с досады языком. Надо ему было остаться тогда в операционной. Он и сам не мог бы сказать, почему сейчас считал таким важным лично присутствовать при вскрытии. Частично это и объяснялось досадой, которая не покидала его - умерла его больная! - а частично - неодолимой потребностью убедиться, что ошибся не он. А может быть, причина самая простая. Памела Дэли умерла - и все.

И вот теперь того, что было ею, пока она жила, смеялась, ревела, бегала, взвизгивала от радости бытия, больше не существует… С этим не примириться… Ни смеха, ни слез… Все это станет предметом демонстрации на натуре для студентов-медиков, которые столпятся вокруг стола или будут следить за аутопсией на телеэкране. На органах ее тела будут иллюстрировать любопытные аспекты любопытного заболевания, словно они никогда и не имели ничего общего с жизнью, с живым телом этого ребенка.

Ему надо было идти.

Он позвонит доктору Иннесу позже и узнает, что показало вскрытие.

Входная дверь проскрежетала на своих роликах, и он бросил взгляд через плечо, ожидая наконец увидеть Иннеса. Но это был профессор Мартин, главный патолог собственной персоной. С сосредоточенным видом, сопровождая свою речь короткими жестами, он что-то говорил длинноногому мужчине в темном костюме, который шел, учтиво склонив к собеседнику голову.

Деона словно ударили под ложечку, физически ощутимый страх овладел им.

Бог мой, пронеслось в голове, да это же Филипп…

На мгновение ему отчаянно захотелось, чтобы его не заметили, чтобы эти 2, Мартин и тот, другой, увлеклись разговором - тогда, быть может, ему удастся выскользнуть, не привлекая внимания. Или чтобы они прошли мимо - бывает же, что люди проходят мимо, не замечая вокруг ничего.

Но оба повернулись к нему одновременно, с вопросительным выражением лиц. Мартин явно нервничал, а его собеседник был серьезен и спокоен. Прямой нос, почти арабская внешность, смуглая кожа и черные волосы.

А на висках седые, мелькнула вдруг мысль, и Деону стало не по себе. Седые, господи, а ведь он моих лет. Ну-ну, успокаивал он себя, не совсем моих, он на 2 года старше.

Мартин, конечно, тут же разыграл небольшую комедию, изобразив безмерное удивление.

- Деон? Не ожидал вас здесь встретить. Ведь мы не договаривались?

- Нет. Я так, жду кое-кого.

- Понятно. Да, кстати, вы знакомы с профессором Дэвидсом?

Деон повернулся к человеку со смуглой кожей, и теперь взгляды их встретились, они смотрели друг другу в глаза прямо и открыто.

- Профессор Дэвидс, профессор ван дер Риет, - представил их Мартин.

- Филипп, - нерешительно произнес Деон ван дер Риет.

Они улыбнулись друг другу одинаково выжидающей улыбкой.

- Деон, - сказал тот.

И оба рассмеялись, будто какой-то им 1 знакомой старой шутке. И обменялись рукопожатием.

- Давненько же мы не виделись, - сказал Деон.

- Давненько, - согласился Филипп Дэвидс.

- 20 лет?

- Точно. Мы ведь кончали в 504-м.

- Ну да. - Деон озадаченно покачал головой. - Немало воды утекло с тех пор, а?

Филипп секунду будто осмысливал эту банальность, как некое серьезное и глубокомысленное замечание. Наконец кивнул.

- Немало, - подтвердил он.

Профессор Мартин, все это время с тревогой посматривавший на них, словно боясь чего-то скрыто опасного, какой-нибудь искры, 1-единственной, которая могла повлечь за собой взрыв, теперь тоже решил вставить словечко. Он явно успокоился, точно вот сейчас ему собственными героическими усилиями удалось предотвратить несчастье.

- А я и понятия не имел, друзья, что вы знакомы… - Нарочито весело сказал он.

- Мы вместе кончали, - объяснил ему Деон, - и вместе стажировались в больнице.

Мартин, похоже, изрядно удивился, и в то же время это явно произвело на него впечатление.

- Господи боже мой, а! - Он окинул взглядом зал. - Так вы, наверное, здесь, вот в этих стенах, и лекции слушали…

- Стены здорово подновили, - заметил Филипп. И показал на стены, на ряды скамей, амфитеатром окружавшие с 3 сторон стол, на котором африканец, следуя схеме, распластывал сердце, легкие, ночки, печень. - В мои годы этого не было.

- О, конечно, - поспешил подтвердить Мартин, - все это появилось уже после того, как я принял кафедру. - Весь сияя, он подошел к монитору. Он не упускал случая похвастать оборудованием. - Бездну времени экономит, знаете ли, - показал он на монитор. - Уильям располагает здесь все органы до начала занятий, а затем включает вот это. Лектору не приходится ни на минуту отвлекаться. Ну и, естественно, всем с любого места одинаково хорошо видно.

Со странным чувством вины Деону вспомнился вдруг тот день (20 лет назад? Больше. 23, а то и все 24…), когда Филиппа и других цветных из их потока не впустили в эти двери, отделанные под темный орех, потому что на столе в анатомичке лежало тело белого человека. Неужели все эти нововведения с телевизионными экранами и прочим для того и придуманы, чтобы ловко избежать подобных ситуаций? Ведь когда отдельные органы лежат на предметном столе, кто там знает, какого цвета было тело, вмещавшее их, - белое, желтое, черное? 1 Уильям.

Воспоминания, прорвав брешь в плотине памяти, хлынули, и теперь он не мог их сдержать.

Вот Филипп на занятиях, в своей потертой, ношеной-переношеной куртке и в таких же брюках, задает вопросы, которые никому другому не приходило в голову задавать.

Вот Филипп, поглощенный созерцанием чего-то под микроскопом, смуглые руки изящными движениями мягко юстируют прибор.

Вот Филипп в момент торжественного акта вручения дипломов преклонил колено - прямой как стрела, - и на голову ему надевают шапочку магистра… Вот Филипп… Деон резко повернулся к Мартину, чтобы прогнать нахлынувший поток воспоминаний.

- Я жду доктора Иннеса. Он обещал мне здесь аутопсию. Ребенок. Оперировали вчера по поводу дефекта межжелудочковой перегородки сердца - отверстия в перегородке между предсердиями и высокого давления в легочной артерии. Кардиолог говорит, что кровоизлияние в таких случаях неизбежно. А девочка была в норме целые сутки, пока не началась фибрилляция. Мы не смогли восстановить сердечную деятельность. Но Иннес что-то задерживается. Я подумал, может быть, вы могли бы… просто вскрыть грудную клетку и взглянуть на сердце и легкие, а?

Мартин посмотрел на Филиппа.

- Похоже, у нас еще есть время, не так ли, профессор? - Он крикнул африканцу: - Уильям, фартук и перчатки найдутся? - И снова, повернувшись к Деону, светским тоном проговорил: - Я, собственно, лишь встречаю профессора Дэвидса, пока Хью Глив готовит все, что нужно, для лекции. Вы, конечно, слышали, что профессор Дэвидс читает сегодня лекцию?

- Профессор Глив прислал нам приглашение.

- Вы пойдете?

Деон заколебался.

- Вряд ли. Не думаю, что смогу. Сегодня утром я делал замену митрального клапана в детской больнице и уехал еще прежде, чем ребенка вывезли из операционной. Но от нас будет доктор Робертсон. Помните Робби Робертсона? - Спросил он Филиппа.

- Робби? Конечно, помню.

- Он теперь у меня ассистент по кардиологии.

- В самом деле? Вот уж надумал. Он все такой же?

- Да, ничуть не изменился! Все тот же, наш старина Робби.

- Большой был шутник.

- Все такой же.

Мартин надел фартук, завязал тесемки и теперь двигал пальцами, чтобы перчатки сели по руке. Они подождали, пока Уильям передвигал труп, чтобы Мартину было удобнее.

- О'кей. Запись! - Раздался голос патологоанатома, и Деон с Филиппом отодвинулись подальше от микрофона.

Теперь слышался лишь монотонный голос Мартина:

- …Упитанность нормальная, пол женский… скелет… выраженные аномалии… - Деон с Филиппом стояли рядом, и обоим было не по себе.

А может быть, думал Деон, скосив глаза и разглядывая строгий профиль и спокойный взгляд человека рядом, это только мне не по себе? Неужели только я все помню?

Вот сейчас настал момент, а он не знает, с чего начать. Он прочистил горло. Кашлянул.

- Вы ведь сами, кажется, были патологоанатомом, не так ли? - Начал он приглушенным голосом. Что угодно, лишь бы заставить прошлое исчезнуть, лишь бы остановить поток воспоминаний. - Ну, до того, как занялись генетикой, я хотел сказать.

Филипп посмотрел на него, улыбнулся.

- Совершенно верно. Отсюда я уехал в Эдинбург, если вы помните. Затем провел год во Франции, ну и наконец, работал в Канаде.

Мартин рассек реберные хрящи с обеих сторон и теперь высвобождал грудину.

- …Очевидные признаки недавней операции: фибринозный экссудат в полости перикарда, - поведал он в микрофон.

- Но, насколько я понимаю, сегодняшняя ваша лекция будет о генетике, - сказал Деон, остро сознавая, как фальшиво и безучастно прозвучал голос.

- Да. - Филипп, казалось, и не замечал его состояния. - Жаль, что вы не можете быть. Я собираюсь коснуться новых теорий происхождения врожденных аномалий. Мне кажется, для вас там нашлось бы кое-что интересное.

- Уверен. Но я буквально связан по рукам этой малышкой, которую мы оперировали сегодня. - Деон пожал плечами и сделал неопределенный жест, как бы говоря, что сожалеет.

Эта их встреча - ошибка. Он заранее решил, что не пойдет на лекцию Филиппа, - пошлет вместо себя Робби, а сам не пойдет. А теперь, лицом к лицу с Филиппом, искать отговорки было трудно. Тем более что Филипп был явно рад встрече с ним. Неужели он забыл?

Деона выручил Мартин, поманивший его.

- Вот мы и подошли к предмету, - возвестил он. - Сердце и легкие.

Деон, встав рядом с патологоанатомом, тупо уставился в разверстую грудную клетку - она зияла пустотой. Сердце лежало на деревянном столике, поставленном в ногах у трупа. Последний раз, когда Деон видел его, оно билось ритмично, неся жизнь телу, которое вмещало его. Теперь оно было недвижно, и вся его, Деона, работа, чтобы спасти ребенка, оказалась тщетной.

Мартин отсек сердце от легких и надрезом вскрыл околосердечную сумку. Он обнажил правое предсердие, смыв с него струйкой воды из тоненького резинового шланга темную венозную кровь. Изучая перегородку между предсердиями и шов на ней, наложенный Деоном, он диктовал для записи на магнитофонную ленту:

- На шве дефектов не обнаружено.

Ножницами он разрезал 3створчатый клапан до правого желудочка, затем, идя вдоль перегородки, сделал разрез до верхушки сердца, обнажив полость правого желудочка.

- Пластик наложен на месте дефекта межжелудочковой перегородки сердца и по линии тракта правого желудочка. Повреждений нет.

Он снова пустил струйку воды, целя между мышечным пучком и перегородкой, и на лице его появилось радостное и в то же время извиняющееся выражение. Он повернулся к Деону.

- Вот и дефект - и пресерьезный.

Деон смотрел, не веря собственным глазам. Этого не могло быть, это невозможно.

- 2-й дефект межжелудочковой перегородки просматривается ниже, в мышечной перегородке, - продиктовал Мартин в микрофон, все еще не сводя глаз с Деона. - Не закрыт. Размером приблизительно…

- Господи Иисусе, я пропустил его! - Выкрикнул Деон. - Как, черт меня побери, я мог его пропустить?

Мартин отвел руки в перчатках, чтобы он мог лучше видеть.

- Это вам объясняет что-нибудь?

Деон угрюмо кивнул.

- Ja[Да (африкаанс)]. И это объясняет, почему давление в легочной артерии не падало, оставаясь и после операции высоким. Это и могло стать причиной фибрилляции. Не знаю, как это меня угораздило… - Он беспомощно покачал головой, не в силах продолжать.

- Ничего, если все остальное закончит Иннес? - И Мартин кивнул африканцу. - Достаточно, Уильям. Объясните, пожалуйста, все доктору Иннесу, когда он вернется.

Он пошел к умывальнику в другой конец зала, на ходу стягивая перчатки. Деон с Филиппом остались у тела ребенка.

Деон снова покачал головой.

- Такая осечка!

- 1 из профессоров у Мак-Гилла имел обыкновение говорить студентам: "Хотите играть во взрослые игры - будьте готовы получать синяки…", - через некоторое время произнес Филипп. Он сказал это мягко, и Деон ответил ему вымученной улыбкой.

- А ведь я еще подумал, почему кровь из левого желудочка сочится венозная? И ничего не сделал - только подумал. А она и шла венозная все время потому, что сочилась здесь. Ах ты господи, ну должен же я был сообразить: раз происходит что-то необычное, надо найти этому объяснение. Я должен был догадаться, что есть еще 1 дефект.

- Его скрывала мышца.

- Все равно обязан был посмотреть. Тогда я бы не пропустил…

Филипп подумал, сказал рассудительно:

- Нет. Тогда бы, пожалуй, нет.

Это честное суждение прозвучало неожиданно и в то же время было так характерно для того Филиппа, которого Деон знал 20 лет назад, что он невольно улыбнулся. И вдруг спросил:

- Ваша лекция, когда она начинается?

Филипп поискал глазами часы на стене.

- Через 15 минут.

- Мне хотелось бы послушать. Но сначала придется позвонить. - Он тоже бросил взгляд на часы.

- Я был бы рад вас видеть, - сказал Филипп Дэвидс.

Комиссия, назначенная для встречи, в полном составе выстроилась в вестибюле у лифтов. Деон увидел собравшихся, когда шел назад по коридору чуть впереди Филиппа и Мартина; теперь, подумал он, было бы просто невежливо шмыгнуть на лестницу обычным путем. Придется смириться и подняться в лифте вместе со всеми.

Тем, кто стоял у лифтов, не удалось скрыть настроение враждебной напряженности на лицах; та неестественность, с какой они все держались, сразу же насторожила Деона, и он с любопытством искал причину - 1-й раз он видел их такими.

Старина Снаймен, обычно дерзкий и подвижный, как белка, делал вид, будто все это его не касается. Д-р Малколм, директор клиники, выглядел, напротив, возбужденным и всем своим видом показывал, что зол как черт. Декан, профессор Левин, и профессор Глив, заведующий кафедрой генетики, разговаривали с Малколмом. Робби Робертсон, с заметно поредевшей на висках рыжей шевелюрой, нахально скалил зубы, радуясь сложному положению, в которое попал г-н директор.

Когда подошел Деон, обычно ровный голос декана звенел на самых высоких нотах:

- Послушайте, Мак, этот человек выпускник вашего университета! И если с его лекцией здесь будет что-нибудь не так, я обещаю, что вы сегодня же получите уведомление о моей отставке. Это университетская клиника, черт побери, а не ваш чертов оперный театр "только-для-белых"! Объясняйтесь со своим начальством сами, если хотите. А я положительно…

Он перехватил ледяной взгляд Глива, который что-то показывал ему глазами, и в смущении обернулся.

Глив, оставив группу у лифта, с распростертыми объятиями заторопился навстречу вышедшим из коридора профессорам, старательно изображая на лице гостеприимную улыбку.

- Здравствуйте, профессор Дэвидс, - произнес он тепло. - Приятно видеть вас здесь. Очень любезно с вашей стороны уделить нам время. Прошу извинить, что не показал вам клинику, но дела… м-м… надо было все подготовить к вашей лекции. Спасибо, что заняли гостя, Джим.

- Мне было только приятно, - сказал Мартин.

- О, Деон, - продолжал Глив, - как хорошо, что вы пришли. Вы уже знакомы, не так ли?

- Да, - отвечал Деон.

- Позвольте представить вас остальным, профессор Дэвидс.

Глив суетился, а Филипп переходил рядом с ним, от 1 к другому, высокий, со спокойной улыбкой, сквозь которую, впрочем, проглядывала легкая усмешка. Деон подумал: неужели и он тоже слышал, что сказал декан?

Профессор Снаймен оживленно закивал, обмениваясь с Филиппом рукопожатиями.

- Дэвидс. Я помню вас. Середина 1950-х гг., а?

- Я кончил в 1954г.

Старик продолжал кивать.

- Ну конечно, я прекрасно всех помню. Вы были у нас среди 1-х.

Филипп Дэвидс добродушно улыбнулся ему и с той же улыбкой оглядел просторный вестибюль.

- Вот уж никак не ожидал, что снова буду здесь, - сказал он.

Никто из белых ничего на это не сказал.

Зажглась кнопка лифта, и прозвенел звонок. Стальные дверцы с лязгом раздвинулись. Профессор Глив рванулся вперед, поставил ногу, чтоб они не закрылись.

- Джентльмены! - Воззвал он, обращаясь к стоявшим у лифта. - Прошу вас, джентльмены…

Они всей группой двинулись к лифту, но у дверей замешкались, вежливо пропуская друг друга; Деон не выдержал и, решительно подтолкнув Филиппа, заставил его 1-м войти в лифт. Глив так и расплылся от удовольствия, благодушно кивая направо и налево, он вошел последним и прижался в уголок - подальше от панели с кнопками.

- 4-й этаж, - весело возвестил Робби и кулаком надавил на кнопку. - Пиявки и водные процедуры!

Ему ответили принужденным смешком. На 4-м этаже размещались отделения гематологии и урологическое. Робби был записным паяцем - ему спускали даже плоские шутки.

Снова лязгнули двери, на этот раз сдвинувшись, и они поехали наверх в напряженном молчании, какое обычно наступает, когда люди - совершенно посторонние - вдруг оказываются вместе. Ущемление территории, подумал Деон. Когда едешь вот так, в битком набитом лифте, создается ощущение, будто все эта люди заняли твою территорию. Стоит, пожалуй, над этим призадуматься.

- Боюсь, профессор Дэвидс, вас ждет 1 маленькое испытаньице, - заговорил Глив доверительным полушепотом, словно стесняясь тою, что их могут услышать. - Пресса, как и следовало ожидать. Они пронюхали, конечно, о вашем приезде, и нам ничего не оставалось, как согласиться на небольшую пресс-конференцию, если вы ничего не имеете против.

На лице д-ра Малколма тотчас появилось выражение загнанного зверя. Директор питал глубокое недоверие к журналистам и фоторепортерам, он их просто боялся.

Глив заметил, как изменилось лицо д-ра Малколма, и ледяным тоном сказал:

- Вы были своевременно предупреждены, Мак.

- Я знаю, - проворчал д-р Малколм, но ему от этого было явно не легче.

- Вообще-то говоря, - продолжал Глив, испытывая злорадное удовольствие от сознания, что нашел способ пустить директору шпильку, - событие как раз из тех, за которыми гоняются эти ребята, разве нет? - И добавил, словно читая воображаемые заголовки: - "Цветной врач, ныне всемирно известный ученый-генетик, возвращается читать лекции в свою alma mater".

Деона передернуло. Глив слыл человеком, способным яростно защищать своих друзей и свое дело, но тактичностью он никогда не отличался. Малколм залился краской. Деон скосил глава на Филиппа, стоявшего рядом с ним. Широкоскулое лицо его было бесстрастно.

А он тоже похудел, подумал Деон. И волосы серебрятся, и вообще сдал, явно сдал. Вот так - все воображаешь себя юным, и вдруг голос из прошлого объявляет: ты уже стар.

Старина Филипп! Сколько же времени прошло? Деон почувствовал неожиданный прилив симпатии и теплого чувства к нему и, не сдержав порыва, дружески похлопал стоявшего рядом с ним долговязого человека по спине.

- Я рад, что вы вернулись, - сказал он.

Филипп повернул голову, посмотрел на Деона, и морщинки побежали вокруг его глаз.

- И я рад, что вернулся, - сказал он.

Лифт тряхнуло, и он резко остановился; двери раздвинулись. Выходили, строго придерживаясь протокола - гость впереди, так, все правильно, профессор Глив на нравах хозяина замыкает шествие.

Филипп остановился, и взгляд его скользнул вокруг.

- Ничего не изменилось. - Он посмотрел на стены, окрашенные кремовой краской. - Даже краска старая, - сказал он.

Д-р Малколм не понял и, боясь новой подковырки, задиристо возразил:

- Нет, почему же, мы то и дело обновляем краску. - И продолжал тоном заправского гида: - Да и вообще многое здесь изменилось, профессор Дэвидс. Клиника выросла почти вдвое с тех пор, как вы отсюда уехали. Например, открыто новое амбулаторное отделение, в котором мы принимаем до 50000 пациентов в месяц. Сдан новый корпус под акушерскую клинику, и в ближайшие 1,5 года будет закончено строительство нового кардиологического корпуса для профессора ван дер Риета…

Этот покровительственный тон начал надоедать Деону.

- Я слышу об этом уже 1,5 года.

Малколм посмотрел на него испепеляющим взглядом.

- Очень интересно, - сказал Филипп. - Вы тут просто чудеса творите.

- Мы строим планы с учетом будущего, - гордо произнес директор. Он явно чувствовал себя как в осажденном городе, причем в осаде он был 1.

- И это заметно, - Филипп с улыбкой повернулся к Деону и, стараясь разрядить возникшую напряженность, искренне сказал: - Вы, безусловно, заслужили новый кардиологический корпус.

Деон кивнул. Что-то - он сам не мог понять, что именно, - ему мешало. Что-то такое, что было и ушло или чего никогда раньше и не было, а теперь появилось.

- Прошу вас, профессор, - сказал Глив наигранно бодрым тоном. - И да встретим трудности, не дрогнув! Это здесь, в малой аудитории, не забыли?

Он повел Филиппа по коридору, и тот послушно следовал за ним. Его стройное мускулистое тело в модно сшитом костюме двигалось легко и непринужденно.

Вот оно, подумал Деон. Вот чего раньше не было. Раскованности. Он больше не скован, полностью владеет собой. А всегда был зажатый, угловатый, застенчивый. С годами он приобрел уверенность в себе. Вот что. Но и это не все.

И то, что он не может уловить, в чем состоит это недостающее звено, раздражало, как ноющая зубная боль. Вот оно, ну вот рядом и все-таки ускользает.

Он вспомнил, что должен позвонить. Телефон - у входа в актовый зал. Он невнятно буркнул: "Прошу извинить" - и чуть ли не бегом кинулся к телефону.

Студенты последнего курса, которым Филиппу предстояло читать лекцию, были уже в сборе. Тихий ленивый гул голосов доносился через закрытую дверь. Вот их куда загнали, чтоб не мешались. Особый случай. Нечего тут всяким путаться под ногами, когда 1-е скрипки пожаловали. Деон иронически усмехнулся при мысли, что и его самого, по-видимому, считают здесь 1 из 1-х скрипок. Интересно, что эти котята в самом деле думают о них - ну, о нем и о Филиппе, о всех других? Вот эти юноши с неопрятными космами и девушки с холодными глазами? Хотя, может быть, сказал он себе, не очень уж все и изменилось. Точно так же, как у всех молодых людей, - нарочитая непочтительность и подсознательное уважение. Он снял трубку, все еще прислушиваясь к гулу голосов за дверью.

Разве что они гораздо уверенней, чем мы были в их годы, подумал он. Больше знают. А больше ли? Может, эта уверенность просто ширма, которой каждое новое поколение отгораживается от критических взглядов предшествующего?

Он заставил себя сосредоточиться и набрал номер детской клиники. А что, может, лучше было бы все-таки имплантировать искусственный митральный клапан? Он умышленно его не трогал: ведь ребенок откуда-то с фермы, какая уж там может быть антикоагулянтная терапия. А может, все равно стоило бы? Нежные створки плохо зарубцевались - явно ревматическое поражение.

Когда на другом конце подошли к телефону, Деон быстро заговорил, рубя слова:

- Питер? Этот митральный клапан, как там дела?

Четкий голос сообщил:

- Он проснулся, Деон. Все пока в норме. Венозное давление 10, в левом предсердии… снизилось до 15.

- А было какое?

- 25. Артериальное давление - 75.

- Периферийная циркуляция в порядке?

- Вполне. И я только что смотрел снимок грудной клетки. Явно меньше тень.

- Ну что ж, неплохо. Я на лекции в клинике, если понадоблюсь.

Но и повесив трубку, спокойным он себя не почувствовал. То, что он пропустил, не увидел дефекта межжелудочковой перегородки, лишало его присутствия духа. Он всегда вот так терзался и терял в себе уверенность, если больной умирал, и особенно если оказывалось, что смерть можно было предотвратить.

А можно ее действительно предотвратить? Он уже насмотрелся, какая тоненькая ниточка разделяет успех и поражение, жизнь и смерть.

И тем не менее он должен был обратить внимание на эту венозную кровь. А почему-то не обратил - сознание его отказалось реагировать на этот факт. И вот ребенок мертв.

Усилием воли он заставил себя переключиться на нечто другое, но не менее важное. Питер Мурхед на дежурстве? Так. Что это с парнем последние дни происходит? Надо ему как-то взять себя в руки, собраться. Всегда был 1 из лучших хирургов смены. И вдруг - покатился. А все эта стерва - жена. Не иначе, она виновата.

Деон решил вдруг позвонить домой. Но он посмотрел на часы и подумал, что ее наверняка все равно нет дома. Послеобеденная партия в бридж. Или послеобеденное заседание клуба садоводов. Или книголюбов. Или какого-то там еще. Ничего не поделаешь. Они вынуждены развлекать себя сами.

Взгляд его встретился с глазами, слепо устремленными на него из прошлого, из вечности. Бронзовый бюст нес стражу у входа в зал 1 бог знает сколько лет. Он еще подумал: а интересно, многие ли студенты, да и профессора, если уж на то пошло, знают, кто это? Он тоже 1 раз посмотрел на бюст - тогда, давным-давно, когда пришел сюда впервые, и с тех пор многие годы ходил мимо, не удостаивая вечность даже мимолетным взглядом. Сейчас он всмотрелся повнимательней в эти пустые глаза и волевой изгиб подбородка. Табличка на постаменте из серебристо-белого камня возвещала любопытствующим, что это Джеймс Рэдвуд Кольер, кавалер ордена "Британской империи", кавалер ордена "За безупречную службу", бакалавр прав, доктор медицины, член Королевского общества врачей, почетный член Королевского общества медицины, 1-й профессор в означенном университете в 1920-37гг.

Он тоже играл 1-ю скрипку. В свое время, конечно. Он ходил этими коридорами, требуя уважения, исполненный чувства собственной значимости. А сейчас это лишь холодная бронза. Бронзовый бюст, мимо которого ходят, не удостаивая его взглядом.

Что ж, подумал Деон, это в порядке вещей.

И другое воспоминание нахлынуло, непрошеное, из далекого далека. Робби - тот же медноволосый очкастый Робби, но только в раннем издании: 2-й курс, анатомический зал - с черепом в руке, декламирующий, разумеется, монолог Гамлета. Все покатываются со смеху, потому что он умел быть забавным, даже когда не оригинальничал. Внезапно он перестал паясничать, положил череп и произнес тихо, как если б никого вокруг не было и он обращался лишь к себе самому: "Он был таким, как я, и я стану таким, как он. Превращение не дурно, жаль только, что мы не знаем искусства подсмотреть его". "Откуда это, Роб?" - крикнул кто-то. Но Робби только покачал головой и снова взялся за прерванное занятие - рассечение разгибающей мышцы предплечья…

Деон торжественно отсалютовал застывшему образу профессора Джеймса Рэдвуда Кольера и пошел обратно по коридору.

Пресс-конференция была в самом разгаре. Он остановился в дверях малой аудитории.

Филипп находился в окружении 3 молодых людей, старавшихся выглядеть одновременно бойкими и уставшими от жизни, и 2 женщин, блондинки и высокой полной дамы со строго зачесанными назад волосами. 1 из молодых людей сгибался под тяжестью большой кинокамеры, видно, порядком натрудившей ему плечо.

- …Последние же годы я занимался главным образом экспериментальной генетикой, - рассказывал им Филипп. - В настоящее время мы стремимся получить данные о передаче генетической информации и причинах нарушения работы этого механизма.

Блондинка с сильно накрашенными глазами испустила театральный вздох.

- Профессор Дэвидс, прошу вас объяснить это простыми словами. Мы не все врачи.

- Но я полагал, вы из отдела науки?

- Я обычно веду страничку "Моды сезона", - с серьезным видом сообщила она. - Просто никого другого не оказалось на месте.

Остальные репортеры смущенно улыбнулись, Филипп тоже улыбнулся и мягко заметил:

- Тогда, может быть, вам лучше отдать должное моему портному?

Тут полная дама заметила в дверях Деона и подтолкнула локтем фоторепортера.

- Профессор ван дер Риет, - прошипела она.

Журналисты уставились на него, прикидывая, что тут можно выжать, а он делал вид, будто ничего не замечает. Тем временем дама успела набросать профессору Гливу кучу вопросов, и он пространно отвечал на них. Затем она скользнула к Деону, всем своим видом показывая, что не намерена отступать.

- Прошу извинить, профессор.

Деон нехотя повернулся к ней. У нее был нервный, настойчивый голос. Она тут же поманила 1 из молодых людей, того, что был с большущей камерой.

- Если вы не возражаете… вы же не имеете ничего против?… Мы хотели бы сфотографировать вас с профессором Дэвидсом. Так, если вы не против…

Филипп подошел к ним, и она, неуверенно улыбнувшись, обратилась теперь уже к нему:

- Так вы ничего не имеете против?

- А зачем это? - Спросил Деон.

- Ну, я думала… - Она вдруг вспыхнула. - Как я слышала, вы вместе учились… я имею в виду в университете…

Деон перехватил острый, недвусмысленный взгляд профессора Снаймена. И пожал плечами.

- Валяйте. - И нарочито почтительно повернулся к Филиппу. - Если профессор Дэвидс не возражает.

Филипп ответил улыбкой и кивнул головой.

Дама засуетилась, попросила их встать рядом - нет-нет, вот так, пожалуйста. Фотограф приседал, отскакивал, искал ракурс. Блеснула вспышка - раз, другой. Они стояли, ослепленные.

- Порядок? - Поинтересовался Деон, явно давая понять, что хватит.

Но корреспондентка им попалась из настырных. Она уже раскрыла блокнот и приготовила шариковую ручку.

- Всего 1-2 вопроса, пожалуйста. Если вы не возражаете.

Деон вопросительно поднял брови, посмотрел на Филиппа, тот кивнул.

- 1-2 и только, - сказал Деон.

- Профессор Глив говорит, что вы давно знакомы… - Она выжидающе смотрела на них.

- Да, - отвечал Деон.

- Вы вместе кончали?

Филипп и Деон переглянулись.

- Больше того, - сказал он. - Мы знаем друг друга целую вечность.

Дама озадаченно посмотрела на него.

- Т.е. еще со студенческих лет, вы это имеете в виду?

- Мы вместе росли, - сухо отрезал Деон.

- Росли?… Но как это?…

- Мы родились на 1 ферме, - сказал Филипп.

Ей показалось, что ее разыгрывают, и краска досады залила ее лицо.

- Знаете, я не вполне…

Филиппу стало жаль ее.

- На ферме профессора ван дер Риета, - объяснил Филипп. - На его родной ферме, точнее, недалеко от Бофорт-Уэста. Видите ли, мои родители цветные, они работали на ферме у отца профессора ван дер Риета. Вот там мы и родились. - Он улыбнулся Деону. - Только я чуть раньше его, я немного старше.

- Но это же фантастика! Нет, в самом деле… - Вне себя от восторга, она еле успевала записывать. - Я не имела ни малейшего представления обо всем этом. И вы оба решили стать врачами?

- Да, - сказал Деон.

- Вы вместе решили? Так сказать, еще детьми на этой ферме… Делать операции, лечить домашних животных, ну и так далее… Мечтали в 1 прекрасный день стать знаменитыми врачами!

- Ну, не совсем так, - мягко поправил Филипп. - Мы вместе играли, конечно. Но я не припомню, чтобы мы когда-нибудь говорили о том, что хотим стать врачами.

- Я мечтал стать паровозным машинистом, - сказал Деон.

Дама обиженно поджала губы: он разрушил так стройно нарисованную ею сюжетную канву. У нее были большие карие глаза и широкое лицо. Глаза грустно смотрели на него.

- На самом деле для нас было просто сюрпризом, когда мы снова встретились - уже студентами, - сказал Филипп. - Видите ли, мы расстались, когда мне было 12 лет: отец умер, а мать нашла работу в Кейптауне.

- Где она работала? Кем?

- Служанкой на ферме. А здесь она работала на фабрике.

- Фантастика! - Корреспондентка снова пришла в полный восторг от такого поворота сюжета. - Служанка на ферме, а сын - известный профессор! О!

- Можно и так на это посмотреть, - с подчеркнутой учтивостью сказал Филипп. - А теперь прошу нас извинить.

Он взял Деона под руку, и они направились к дверям; шагая не спеша, с достоинством, слегка наклонив друг к другу головы, они вполголоса беседовали о чем-то, как подобает людям их ранга.

- Всюду сует свой нос, - сказал Филипп. - Сука пронырливая.

Деон хмыкнул.

- Пошлите их подальше.

- Вы, я вижу, привыкли к такого рода вещам.

- Похоже, и вы не впервые сталкиваетесь с ними.

Филипп махнул рукой, как бы говоря: что вы!

- Вы же знаете: генетики - нудная публика. Они за порогом своих лабораторий 2 слов не свяжут.

Деон ухмылялся, слушая, а сам думал совсем о другом. Вот оно, размышлял он. Вот в чем разница! Исчезла скованность речи. Он, конечно, не был косноязычен, но приучил себя держать язык за зубами. Всегда рассчитывал каждое слово. А теперь этого нет: он не думает, что говорит и кому говорит. Человек, который плотно закрыл за собою дверь в прошлое, пришло на ум сравнение. Человек, принадлежащий себе самому.

- Я слышал, ваша матушка болеет, - заметил он.

- Поэтому я и вернулся в Южную Африку, - сказал Филипп подчеркнуто суховато.

- Как она? - Поинтересовался Деон.

- Боюсь, не очень хорошо. Диагноз ясен. Рак, сомнений нет. А она слабенькая. Вы же знаете, ей нелегко пришлось в жизни.

Трудно было понять, обвинение или защита звучали в тоне, каким он это произнес.

- Знаю, - сказал Деон, и некоторое время они молчали.

- Но она не теряет бодрости духа, - сказал Филипп. - Все крутится, суетится. - И добавил доверительно: - Думал забрать ее в Канаду несколько лет назад. Все было готово - не захотела: здесь ее дом родной, и все. Ни в какую не удалось уговорить.

- Со стариками такое бывает…

- Да. Видимо, да.

Откровенность за откровенность, решил Деон и сказал:

- Моя старушка тоже теперь здесь.

Глаза у Филиппа слегка расширялись, но он постарался скрыть удивленно.

- В самом доле? Здесь, в Кейптауне?

- Да. Я все-таки забрал ее у братца. Он стал слишком стар и уже не может за ней ухаживать как следует. А у нее был удар, знаете ли. Ну, как бы там ни было, пока я ео хорошо устроил. В доме для престарелых. Там у них хорошие сиделки, и к ней все так добры.

- Это, конечно, немало, - протянул Филипп.

Оба снова умолкли, думая каждый о своем.

- В муках человек старится, - произнес Филипп, но в голосе его не было ни горечи, ни сожаления.

- В муках рождается, - сказал Деон.

Они принужденно рассмеялись и тем преодолели минутную неловкость.

К ним подошел профессор Глив.

- Мы можем начинать, профессор Дэвидс. Вы нас извините, Деон?

- Да, да, конечно.

Деон повернулся было, чтобы идти, но, словно что-то вспомнив, остановился и сказал Филиппу:

- Мне бы очень хотелось увидеть вас еще. После лекции.

Филиппа уже ждали в боковой двери.

- Отлично, - бросил он на ходу.

- Сегодня у меня. Обедаем вместе. Выкроите часок?

Филипп ответил не сразу, но Глив торопил его, и он сказал:

- С удовольствием. Благодарю вас.

- Превосходно. Так я заеду за вами.

- Большое спасибо, - сказал Филипп Дэвидс.

Профессор Глив говорил стремительно, нервно, обеими руками опершись на кафедру, словно хотел се обнять.

- С большим удовольствием представляю вам нашего гостя - профессора Филиппа Дэвидса…

Деон рассеянно слушал все это заранее известное звонкое славословие. Глив был коротышка, крепкий в кости, плотный, с глазами мечтателя. Генетика была страстью Глива, и он служил ей верой и правдой, тем более что кое-кто из приверженцев других медицинских дисциплин склонен был относиться к ней с известной долей пренебрежения, как к забавной игрушке, с которой можно повозиться на досуге, отвлекаясь от суровой действительности диагностики и лечения реальных недугов.

Заполучить сюда Филиппа сегодня, когда тот выдвинут на Нобелевскую премию, было большой удачей. И Глив, заканчивая вступительное, слово, всем своим видом дал это понять.

Филипп подождал, не поднимая головы, пока шорох в зале и редкие аплодисменты стихнут, и, когда установилась тишина, медленно, с видом человека, вполне уверенного в себе, оглядел амфитеатр, ряды лиц, среди которых попадались и темные - вон там их целая гроздь на местах у прохода. Голос у него, когда он начал, звучал совсем тихо - в зале воцарилась тишина, всем пришлось даже напрячь слух, чтобы лучше его слышать.

Деон отметил про себя этот прием профессионального лектора, улыбнулся и сел поудобнее.

- Рискуя показаться банальным, - говорил Филипп, - хочу все же напомнить, что труд большинства врачей сводится к применению известных приемов для лечения известных недугов. - Небольшая, эффектная пауза. - И лишь когда приема не существует, мы задаемся вопросом: а почему, собственно, этот пациент страдает именно этим недугом и почему он проявился именно в этот момент? Вот тут-то мы и вступаем в область медицинской генетики.

Луч света, золотой и тяжелый от высвеченных им пылинок, рассек зал, прочертив линию от 1 из высоких окон до деревянной кафедры, за которой стоял Филипп. И он передвинул свои конспекты подальше от слепящего света.

За окном был липкий зной летнего кейптаунского полдня. В зале становилось жарко, и Деона, проведшего утро в операционной, где исправно работали охладительные установки, стала морить дремота.

Он размышлял о странном стечении обстоятельств: Филипп зашел в анатомичку в тот момент, когда он сам оказался там. Он ведь все спланировал так, чтобы не встречаться с Филиппом, и вот теперь его планы опрокинуты простым стечением обстоятельств. Стечение обстоятельств ли? А что, собственно, побудило его сегодня пойти в анатомичку? Что-то столь глубоко скрытое… Он еще какое-то время поразмышлял над этим, потом выкинул нз головы: чушь какая-то, и к тому же загадка неразрешимая. Так или иначе, в этой встрече нет ничего примечательного. Случилось так - и все. Он сидел, обволакиваемый знойной духотой актового зала, и размышлял. Так бывает во всем, что с нами происходит, - просто дело случая.

Вот и этот телефонный звонок сегодня утром - тоже дело случая. Он уже собрался мыть руки перед операцией… Сначала голос секретарши, виноватый и извиняющийся:

- Это вас, сэр.

- Меня ждут в операционной, Дженни, - бросил он ей резко. - Вашему абоненту что, невтерпеж?

- Извините, пожалуйста, профессор, но на проводе какая-то миссис Седара. Говорят, что она ваш старый друг и… что приехала из-за океана и непременно должна говорить с вами.

- Седара?

Он поглядел на блестящую поверхность телефонного аппарата, в которой отражалось его искаженное лицо. Нахмурился, припоминая, повторил про себя несколько раз фамилию. Она ничего ему не говорила. Он не мог припомнить пациентки с такой фамилией, а "старый друг" и вовсе было явным преувеличением. Может, какое-нибудь случайное знакомство, дорожная встреча? Некоторые просто обожают после 1-й же случайной встречи набиваться в старые друзья. Но Дженни проницательна на этот счет, обычно ей ничего не стоят раскусить эту публику.

- Ну ладно. Соедините.

Женский голос. Очень низкий, неторопливый.

- Профессор ван дер Риет?

- У телефона.

- Привет, Деон.

Шокированный, ничего не понимая, он все же пробормотал;

- А… здравствуйте.

- Вы не припоминаете меня, нет?

- Признаться, нет.

- Патриция. Вы знали меня как Патрицию Коултер.

Неуверенно:

- Патриция?…

И тут он вспомнил, и сердце, казалось, вот-вот выскочит из грудной клетки.

- Триш… Бог мой! Не может быть.

- Совершенно верно, Триш…

Филипп привел ряд наблюдений из своей практики, вызвавших оживление в аудитории, и тем помешал Десну, сбил с мысли. Он стал рассеянно слушать.

- …Они вбегают в кафе, каких не 1 10-к в Кембридже, - рассказывал Филипп, - и Фрэнсис Крик возглашает: "Мы открыли тайну жизни!" Конечно, никто не придает этому ровным счетом никакого значения, поскольку в английских кафе публика привычна ко всяким сумасшедшим, которые делают невероятные заявления…

В зале раздался смех, Филипп в свою очередь улыбнулся.

- …Но по сути Крик был не так уж далек от истины, поскольку они с Уотсоном[Фрэнсис Крик и Джемс Уотсон, английские биологи, создали в 1963г. интегральный образ "двойной спирали" ДНК, в которой спрягая ключ к раскрытию тайны гена. Создание этой модели можно считать началом официального рождения молекулярной биологии] определили молекулярную структуру дезоксирибонуклеиновой кислоты. А эта субстанция - ДНК - по сути и является ключом или, лучше сказать, кодом всего живого. - Пауза, чтобы дать слушателям возможность осмыслить сказанное. - В самом деле, бактерии, вирусы, почти любая органическая субстанция в природе является носителем ДНК, молекула которой способна к рекомбинации. Главное, что тут происходит: 2 молекулы ДНК сливаются, а потом разъединяются, но образуют новую комбинацию. То же, в общем-то, происходит и в сексе. При этом Уотсон и Крик исходили из нехитрых биологических идей о парности живых объектов, а что же, собственно, есть секс, как не парное воспроизведение и способ копирования своего аналога?…

Триш, прозвучало в душе Деона. Я и забыл о ней.

А память упрекнула: как можешь ты быть в этом уверен?

Почти забыл.

Он вспомнил ее голос, отчетливо вспомнил. Голос из прошлого в буквальном смысле этого слова. Из глубины по меньшей мере 20 лет. 20 одного, если уж быть точным.

- Ну, знаешь ли, - проговорил он. И затем, запинаясь: - Но откуда, ради всего святого, ты взялась?

- Я только что приехала в Кейптаун. И мне очень нужно тебя видеть. Пожалуйста.

- Отчего же, ну конечно, Триш.

- Мне нужна твоя помощь. Могу я приехать?

- Безусловно, - ответил он с несколько излишней готовностью. - Безусловно. И обязательно.

- Когда лучше всего? И куда?

- Ко мне на кафедру, я полагаю.

- Спасибо. Право же, это очень любезно с твоей стороны…

- Погоди-ка, - перебил он ее. Ему хотелось обо всем условиться сразу и закончить разговор. - Завтра утром я оперирую. Как насчет 2-й половины дня?

- Пожалуйста.

- Завтра, в 15:00.

- Спасибо.

- Ну и прекрасно, - стараясь быть сердечным, закончил он.

- Спасибо, Деон, и до завтра.

- До свидания, Триш.

И снова шелест и шорох пришедшей в оживление аудитории и подавляемые смешки за спиной заставили Деона стряхнуть с себя полудремоту и выпрямиться. Лицо Филиппа было бесстрастно, жили 1 глаза. Что он сказал такое смешное? Что-то о Тристане-да-Кунья и военно-морской базе. Но Деон прослушал, а Филипп тем временем заговорил уже о другом.

- Суммируем наши знания о природе генетических мутаций. Мы элементарно можем обнаружить буквенную, образно говоря, опечатку в одном-единственном гене, результатом которой тем не менее явится передача некорректной информации с умножающейся степенью ошибок. В качестве 1 из примеров этой формы мутации здесь можно привести гемофилию, передающуюся от женщины к мужчине. Наиболее известным носителем гемофилии была королева Виктория, которая через свое потомство объявила в полном смысле этого слова биологическую войну на уничтожение королевским фамилиям Европы…

Новые всплески смеха на задних скамьях и сдержанные улыбки на передних.

- На другой стороне спектра лежат генетические болезни - мутации, достаточно крупные, которые можно увидеть под микроскопом. Так, например, можно обнаружить, что переизбыток генетического материала ведет к таким глубоким последствиям, как болезнь Дауна. Совсем недавно было установлено, что 25% самопроизвольных прекращений беременности связаны с разными аномалиями в хромосоме…

Деон не мог заставить себя сосредоточиться. Он и не собирался идти на эту лекцию. Просто так уж получилось.

Он попытался вкратце суммировать то, что сказал Филипп: как ни странно, сдвиги в генетической модели, столь незначительные, что установить их можно лишь под линзой микроскопа, могут тем не менее иметь большие, непредвиденные последствия для человека.

Все дело случая, снова подумал он. Какие-то бесформенные частицы формируют нашу жизнь, влияют на нашу судьбу… Странно. Очень странно.

Часть 1. Тогда. Весна

Глава 1

Он спешил вверх по лестнице, перепрыгивая через две, а то и через 3 ступеньки. Од топтал их в ярости, точно можно было чрезмерным движением заставить себя не думать или по крайней мере заглушить эту потребность думать.

Он пробежал лестницу, ни разу не коснувшись перил, срезая углы на поворотах, иногда его заносило, и тогда он отталкивался плечом от стены на лестничной клетке и бежал дальше. На площадке 3-го этажа он чуть не налетел на пожилую полную медицинскую сестру. Еле успел увернуться, пробормотав извинение. Она возмущенно посмотрела на него, но он не видел этого взгляда - его уже и след простыл, он одолевал последний пролет, несясь во всю мочь своих длинных ног.

Домчавшись до 4-го этажа, он с трудом перевел дух, но чувствовал себя победителем, будто что-то доказал - пусть даже себе 1. В начале коридора, ведущего в лекционный зал, уже собралась кучка студентов, и несколько пар глаз в недоумении уставились на него. Ведь 5 минут двенадцатого: куда он так спешит? Он взял себя в руки, отогнул рукав пиджака, посмотрел на часы, точно ошибся во времени и этим объяснялась его мальчишеская спешка. Он кивнул двум-трем студентам, и те в ответ кивнули ему.

Вступать в беседу у него, однако, не было никакого желания, так что он не остановился, где все, а медленно пошел по коридору мимо отделения гематологии и дальше. 1 лаборантка здесь была просто премиленькая. Он по привычке заглянул в открытую дверь, но ее что-то не было видно. Он сразу потерял интерес к этому коридору, в тут в мозгу, точно колокол в тумане, загудела монотонная, неотвязная мысль:

"5 дней".

К черту, все это пустяки, пытался он уверить себя, а неумолимый колокол снова ударил: "5 дней".

Стремясь отвлечься, он остановился у доски объявлений возле лекционного зала и сделал вид, что внимательно изучает ее.

Он смотрел и ничего не видел, не мог заставить себя сосредоточиться, ему даже в голову не приходило, как нелепо он выглядит: долговязый молодой человек с белокурыми волосами, худощавым лицом и хмурым взглядом стоит, уставившись в 1 точку. Руки в карманах халата, пальцы машинально вертят стетоскоп. Зеленый кант на халате показывал, что он студент, а из надписи на именном значке следовало, что зовут его - Дж. П. ван дер Риет. Инициалы, собственно, означали: Гидеон Паулюс, но латинское "G" здесь читали на английский манер: "Джи", и на 1-м курсе его 1 время ласково звали "джипом", хотя вскоре забыли и перешли на краткое "Деон", так и оставшееся за ним на всю жизнь.

Доска приказов и объявлений пестрела обычными призывами к донорам и ревностными воззваниями Ассоциации студентов-христиан. Он стоял, не замечая, как мимо него говорливыми группами или вроде него - в одиночку и молча - прохаживаются его однокурсники.

"Он отдал жизнь, чтобы ты мог жить", - возвещал плакат АСХ красными буквами на фоне черного креста.

Кто отдал жизнь? И кто еще живет?

На эти вопросы плакат ответа не давал.

помощь Вакцинация от Covid-19 Контакты и время работы Медцентра